письмена многовековой давности.
Я вдруг сообразил, что эти клочки выглядят в точности как бумага моего конверта. По счастью, он сохранился. Аккуратно разрезав конверт, я прогрел его на лампе.
На изнанке проступила ржавая дата.
Следующая суббота.
Я понял, что меня зовут на встречу. Был, однако, уже вечер четверга.
Курьер со сменными лошадьми может добраться из Вероны в Венецию примерно за сутки, если будет мчаться галопом, но для большинства людей это за пределами сил. При передаче срочных посланий меняют не только лошадей, но и курьеров.
От герцога подобной скачки требовать не могут – даже торопясь, он проведет в дороге несколько дней. Возможно, Эскал путешествует по-другому.
Я вызвал Луиджи и сказал:
– В субботу Венеция.
Он склонился в поклоне.
– Проследи, чтобы я не опоздал и ничего не забыл.
Луиджи еще раз поклонился и вышел. Похоже, пока я не допустил ошибок. Теперь осталось посмотреть, что случится следом. Но когда мы отправимся? В четверг?
Через пять минут вошел один из слуг.
– Что ваша светлость прикажет подать в субботу на завтрак?
– Все как обычно, – сказал я.
– Осмелюсь уточнить – как обычно по субботам или как обычно в дни путешествий?
– Как в дни путешествий, дурень.
Еще один экзамен. Вообще, богам на заметку – к способности менять свой облик должно прилагаться ясновидение, иначе трудно не заблудиться в лесу чужих привычек.
Я решил не тревожить гримуар до визита в Венецию. Только там можно будет окончательно выяснить, удалось ли мне утвердиться на похищенном троне.
В пятницу я провел занятие в Прибежище Согрешивших и Кающихся. Окончательная возгонка была назначена на следующее полнолуние, но я не знал, увижу ли учеников еще раз – и попрощался с ними с особенной теплотой.
В субботу меня разбудили на час раньше, чем обычно, и я съел легкий завтрак: ни мяса, ни рыбы, только сухарики, овощи и фрукты. Вина тоже не принесли – подали воду. Можно было подумать, я еду каяться.
Эта мысль рассмешила меня. Заканчивая туалет, я надел под камзол легкую и тонкую кольчугу (в шкафах Эскала было столько же потайных кольчуг, сколько бывает кружевных юбчонок у кокотки).
Луиджи ждал меня у дверей с масляной лампой в стеклянном кубе (изумительно, как мало они изменились с римских времен – я видел такую же, найденную в гробнице). Мы прошли в его личную комнату. Он спал здесь, когда приезжал из Венеции, что казалось излишней роскошью для связного, но я не хотел менять заведенные при Эскале обычаи.
Комната эта была обставлена весьма изысканно, а стену ее украшала фреска с изображением райских врат (с целым выводком сидящих на створках херувимов).
С улыбкой заговорщика Луиджи сунул руку за шкаф и нажал скрытый рычаг.
Райские врата открылись – но не по стыку створок на фреске. Они отъехали в сторону вместе с деревянной панелью, где были изображены. Я увидел винтовую лестницу, уходящую вниз.
Тайный ход. И так близко к моей спальне – а я про него не знаю. Ведь по нему могут подняться убийцы… Впрочем, скорее всего убийцы будут по нему спускаться, а дверь в свои покои я отопру им сам. Надо всегда видеть происходящее в правильной перспективе.
Я шагнул к открывшемуся проему, но Луиджи с поклоном остановил меня. Я вопросительно поглядел на него. Он обвел свое лицо пальцем. Я понял, что следует надеть маску – и сразу догадался, какую. Я ее уже мерил.
– Порка мадонна… Погоди секунду, Луиджи.
Вернувшись в покои Эскала, я надел маску с гербом Венеции и подошел к зеркалу.
Худой человек в мантии глянул на меня настороженно и хмуро. В этот раз его головной убор напомнил мне не бутылку, а египетскую корону, как на древних гранитных статуях. Натуральный дож.
Я попытался улыбнуться, и худой человек в зеркале сделал кислую гримасу. Я вдруг понял, что никакой кольчуги на мне уже нет – она исчезла, как только мое платье сменилось. Отчего-то я остро ощутил свою уязвимость.
И тут по моему телу пробежала незнакомая дрожь.
Меня охватило тревожное предчувствие – словно в небесной канцелярии выписали приказ о моем аресте, и на меня уже неслась невидимая грозовая туча…
В моей голове раздались слова исповедника:
– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Это страшная мука – попасть в ад живым. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за тот же грех. Оно ждет и тебя, Марко…
Так вот оно что, подумал я. Видимо, надев маску, я переполнил чашу божественного терпения, и меня заберут в ад прямо в теле…
Но тут же я вспомнил, что надевал эту маску прежде, и ничего подобного не произошло.
Может быть, какая-то случайная мысль разбудила мою совесть? Или мой страх? Ведь совесть, как говорил мой учитель-сарацин, и есть детский страх разонравиться Богу…
По моему телу прошла судорога. Потом еще одна – и я понял, что дело не в маске и не в совести.
Приближался припадок. Я все-таки унаследовал падучую Эскала вместе с его дворцом.
У меня хватило сил добраться до золотого блюда на тумбе, схватить деревянную палочку и сжать ее зубами. Затем я дернул за шелковую ленту.
Вдали прозвенел колокольчик.
Я больше не мог сопротивляться судьбе. Черти так черти. Живым в ад так живым в ад. Скрестив руки на груди, я впился пальцами в свои вздрагивающие плечи – и повалился на подушки ковра. Судорога, еще одна.
– Иду, господин! – закричал за дверью мужской голос.
Это были слуги.
Слишком поздно. Еще одна судорога, и я перестал сопротивляться припадку.
***
Мне доводилось слышать, будто черти вылавливают наказание грешнику из его собственного ума – как жирную мозговую кость из кухонной кастрюли. И выбирают они именно то, чего бедняга боится больше всего.
Я рушился в ад и ожидал невыносимой, превосходящей все мыслимое боли – ибо знал, что мое тело упадет в котел с расплавленным золотом. Один порчелино из Приюта Согрешивших и Кающихся успел прокричать это проклятие перед тем, как его угомонила рапира.
Но боли не было.
Когда я пришел в себя, на моей голове оказался пыльный мешок. В аду было холодно и пахло вареной капустой – запах просачивался даже сквозь мешковину. С лихим, но несколько нарочитым молодчеством рядом со мной переругивались невидимки – то ли воины ада, то ли черти.
Меня втолкнули в комнату, дверь которой я задел плечом. Потом с головы сняли мешок. Сзади раздалось грязное ругательство, и дверь захлопнулась.
Я был
